По старым страницам...

 Судебный процесс над фальсификаторами марок вызывает удивление у непосвященной публики, которая не понимает, почему такие действия считаются преступлением. Для филателистов, однако, подделка марок представляет собой серьезную угрозу, так как старые марки с надпечатками имеют для них огромную ценность. Фальсификаторы воспринимаются как враги, наносящие ущерб не только материальным благам коллекционеров, но и репутации самих филателистов, которые могут стать жертвами обмана. Это создает особую обиду и ненависть к тем, кто занимается подделкой, поскольку их действия подрывают доверие в сообществе.
 Обвиняемые в суде представляют собой деклассированную артистическую богему, которая пытается оправдать свои действия, ссылаясь на «ненормальность» коллекционирования. Некоторые из них признают свою вину, в то время как другие пытаются переложить ответственность на других. Особенно выделяется молодой обвиняемый Шефтель, который демонстрирует уверенность и даже нахальство, отказываясь признать свою вину. В итоге суд приговаривает подсудимых к различным срокам заключения, учитывая их возраст и признание вины, что подчеркивает серьезность преступления и его последствия для общества...

Когда вы слушаете этот процесс, вы просто ушам не верите.

Инженер и... подделка марок.

Редактор журнала и... усовершенствование этой подделки.

Артист драмы, профессиональный работник и... распространение фальсификатов.

И нисколько, не удивительны широкие от изумления глаза у не специальной публики, присутствующей в судебном зале. Этой публике кажется странным, как это можно судить человека за то, что он ставит надпечатки на не курсирующих и потому, по ее мнению, никуда негодных марках.

И в самом деле, какое до этого дело тому, кто не собирает марок и кому они совсем не нужны? Пусть себе забавляются инженеры и редакторы такой ерундой; пусть и артист драмы им помогает. Это их дело, если они неспособны на более серьезную работу...

Так рассуждали в судебном зале не-филателисты.

Совсем иное слышишь в том же зале от филателистов.

Для этих старые марки с надпечатками, особенно редкие, целые сокровища, и притом совсем особенные сокровища: такие, которые, уже раз появившись, больше никак и нигде не могут законно появиться. И сущность этих сокровищ тем и характерна, что ее нельзя безнаказанно создать вновь. Неудивительно, что филателисты ценят свои сокровища на вес золота и платят за них последние гроши, отказывая себе в самом необходимом, даже иногда урезывая свой стол.

В голосе филателистов звучит кровная обида на фальсификаторов. Для них фальсификаторы не просто люди, неспособные на серьезную работу. Это люди, посягающие на их карманы, на их трудовой заработок, на их средства к жизни. Для филателистов фальсификаторы хуже обыкновенных воров и мошенников, ибо элемент посягательства на материальные блага филателистов в их действиях, кроме всего прочего, связан еще с обманом. Обман же тут совсем особенный, потому что в результате его теряет доброе имя не только обманщик, а и обманутый, который, будучи введен в заблуждение, сам является обманщиком, хотя бы и невольным.

Вот это-то специфическое зло марочной фальсификации и заставляет филателистов смотреть на фальсификаторов, как на злейших врагов общества.

И еще шире раскрываются от удивления глаза не специальной публики, когда из опроса экспертизы выясняется, что работа марочных фальсификаторов наносит непоправимый ущерб делу помощи беспризорным детям, подрывая государственную марочную монополию и пагубно влияя на стоимость русской марки на мировом филателистическом рынке.

Вот тебе и невинное занятие людей, неспособных на более серьезную работу!

Что же представляют из себя обвиняемые?

Это - деклассированная артистическая богема, обломки старого мира...

Красной нитью в их показаниях и в их поведении на суде проходит жалоба на «пагубную страсть» коллекционирования и уверение в «полном избавлении» от этой страсти под влиянием ареста и предварительного тюремного заключения.

Их показаниями усердно создается впечатление полной ненормальности и невменяемости коллекционеров, способных под влиянием своей страсти на что угодно, даже на преступления. Они рисуют внутренний мир коллекционера замкнутым, своеобразным миром, далеким от действительной жизни. И действительно, один из свидетелей, старейший филателист с 35-летним филателистическим стажем, как-будто подтверждает это впечатление своеобразной замкнутости внутренней жизни коллекционера. На вопрос председателя суда: - Ваша специальность? - старик, не моргнув глазом, отвечает: «Россия». И только ряд повторных вопросов извлекает из него ответ, что его специальность - ретушер.

Оттенение «ненормальности» коллекционирования сквозит и в последних словах подсудимых, за исключением Шефтеля и Мелик-Пашаева.

Инженер Попов так прямо и говорит: «Будучи коллекционером, я был психически ненормален, и только поэтому позволил себе бесчестный поступок. Во всех других отношениях я честен»...

Редактор Ламтев, отличавшийся вообще краткостью своих показаний, не разговорился и в последнем слове: «Я был болен, но теперь излечился. В прошлом я всегда был честен. Прошу снисхождения».

Подсудимый Родендорф, недоросль из дворян, заявил: «Я был ненормален, как и всякий коллекционер. Теперь я излечился от страсти; раскаялся и исправился».

Создается полное впечатление, что все коллекционеры марок ненормальны и невменяемы. Но когда сопоставляешь с показаниями обвиняемых вопросы к ним защитников, имеющие весьма прозрачную цель - утвердить впечатление ненормальности всех коллекционеров и невменяемости - поэтому - обвиняемых, становится ясно, что впечатление это создается искусственно в целях смягчения вины подсудимых.

Попов, Лаптев и Родендорф, это - сознавшиеся преступники, просившие у суда снисхождения. Мелик-Пашаев и Шефтель - не сознававшиеся вполне или частично в инкриминируемых им деяниях.

Вина Мелик-Пашаева, сына чиновника но ведомству юстиции, в сбыте фальсифицированных марок была доказана только после тщательной экспертизы сбывавшихся им марок. Характерно, что и после этого в последнем слове Мелик-Пашаев оправдывается, сваливая свою вину на собственного брата, который снабдил его фальшивыми марками. В эту минуту подсудимый не считается с тем, что оказывает плохую услугу своему брату, пытаясь переложить свою вину на плечи этого брата, находящегося за границей и приговоренного по марочному делу Лейпцигским судом к штрафу в 9.000.000 германских марок или двум неделям тюрьмы за то же самое деяние.

Особняком от всех обвиняемых стоит Шефтель. Шефтелю всего 18 лет.

Мальчик? - Нет, молодой, подающий надежды, нэпман.

Послушали бы вы, как этот мальчик ловко парировал вопросы председателя суда и общественного обвинителя. С каким спокойствием он признавал, что, правда, в филателистическом мире про него сложилась дурная слава, что его подозревали в фальсификации марок, что он «официально» за «мизерную мзду» отправлял контрабандой филателистические пакеты с марками через Эстонскую миссию в Москве за границу, минуя монопольную организацию Уполномоченного по филателии и бонам, что в момент ареста у него найдены клише украинских трезубцев - все это так, - но где же боле веские доказательства его виновности?..

Трезубцы были у него для изготовления скалы гербов Украины, столь необходимой для коллекционеров, а никак не для подделки украинских марок. И Шефтель тотчас же ссылается на экспертизу, которая признала, что трезубцы для подделки марок не годятся. С другой стороны, пользуясь не полной компетенцией филателистической экспертизы в вопросе техники печатания, Шефтель уверяет членов суда, что его трезубцы, часть которых сделана для ручных гербов, а часть для типографских, можно употреблять одновременно при ручном печатании. Так шефтелевские трезубцы и остались загадкой.

Изрядная доля самоуверенности у Шефтеля переходит минутами почти в нахальство. Как вам нравится, например, когда подсудимый в своем последнем слове заявляет: «Если допустить, что я даже подделывал марки, то нет к этому никаких доказательств».

Это - подлинные слова восемнадцатилетнего Шефтеля.

Однако, пролетарский суд учел все эти обстоятельства и приговорил: сознавшихся - Ламтева и Попова - каждого к 1 году заключения без применения амнистии, Родендорфа к 2½ годам и Шефтеля к 2 годам заключения с сокращением на одну треть наказания, вследствие их несовершеннолетия и уменьшения по амнистии на половину, и Мелик-Пашаева к в месяцам тюрьмы.

Ю.Милютин.